Леонид Блехер (leonid_b) wrote,
Леонид Блехер
leonid_b

Лучшее о Твардовском, и не только о Твардовском

Из колонки А.Привалова "О Твардовском"
................................
Главная черта Твардовского-поэта – долгое дыхание; он, говорят, и у других авторов недолюбливал коротенькие стихи. Тоже отчасти крестьянское: грядку-то всякий между делом вскопает – ты поле вспаши. Его голос был от рождения настроен на неспешную речь, на эпос; сегодня эти слова кажутся скорее осуждением, но именно так устроенный дар позволил ему создать «Тёркина». Это абсолютно немыслимая книга. Эпос, написанный прямо в ходе титанических событий – да с безошибочно найденным чуть не с первых публикуемых глав (1942 год!) тоном, – такого просто не могло быть. Ни у кого, кроме нас, ничего подобного и нету – уж в новейшее-то время наверняка. «Книгу про бойца» взахлёб читали на всех фронтах – и не только на фронтах. Страстный ненавистник всего советского, Бунин, писал о «Тёркине»: «Какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всём … ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова!». Упорный ненавистник всего несоветского, Сталин, дал за «Тёркина», в котором нет ни звука ни про вождя, ни про партию, ни про её идеалы, премию имени себя первой степени. Да могло ли быть иначе? Эта простая («Вот стихи, а всё понятно, /Всё на русском языке…») книга оказалась необъяснимо сомасштабной со своим предметом.

А предмет её огромен – она не только о Великой войне. Она ещё и об уходившей на глазах тысячелетней стране, в которой слово «народ» не многим разнилось со словом «крестьяне». Стране, где крестьянин встал в центре страшных событий («Ну, война – так я же здесь») не только потому, что больше некому было вытянуть на горбу основную их тяжесть, но и потому, что всё ещё преобладал – и статистически, и, похоже, нравственно. Не знаю, думал ли А. Т., что всё это – в последний раз; скорее, нет; но «Илиаду» для последнего подвига той, толстовско-твардовской России – написал. А сразу после войны, в 46-м году, напечатал той России и отходную – лучшую свою поэму, потрясающий «Дом у дороги».

Столь же мощно, как о втором акте раскрестьянивания России, сделанном врагом, о первом его акте, сделанном своими, Твардовский написать так и не смог, хотя не раз пробовал. Для него, сначала возвышенного, а потом съеденного режимом сына раскулаченного отца, «великий перелом» остался на всю жизнь страшной, не поддающейся даже полному осмыслению раной – не только личной. Непоправимость коллективизации, этого безнаказанно произведённого и без возражений вытесненного из общей памяти ужаса, да ещё страшное равнодушие к людским жизням, явленное Верховным в войне, – ведь это из-за них А. Т. в своём журнале постепенно ввязался в драку с властью, для которой поначалу был не чужим. И, естественно, проиграл.

«Новый мир» Твардовского – целая глава русской истории, о нём надо говорить отдельно. Именно надо. В частности, проигранный бой, в котором и сложил А. Т. свою светлую голову, надо продумывать вновь и вновь. И изначальная (на нынешний взгляд) незащитимость избранной журналом позиции, и глубокая разобщённость внутри новомирского стана, и бескомпромиссность в пустяковых (опять-таки, на нынешний взгляд) вопросах, и уступки в вопросах важных – уроки из всего этого ещё толком не извлечены. А стоило бы: трудно отогнать от себя мысль, что умей мы, общество, лучше доспорить и договориться тогда, в конце 60-тых, не по таким колдобинам повело бы нас потом, когда склеротическая стена всё-таки посыпалась, а у нас ничего, кроме крика «Партия, дай порулить!» заготовлено не оказалось.

....................

Вот как, значит. Значит, общество проиграло своей худшей части не в 90-е, а лет на двадцать раньше. Вот как.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 13 comments