Леонид Блехер (leonid_b) wrote,
Леонид Блехер
leonid_b

Categories:

Воссоединение Германии

Из книги Гёсты фон Икскуля (Goesta von Uexkuell) "Аденауэр" (перевод crook_menace ).
.........................

На алтарь Европы

Аденауэр посвятил свои «Воспоминания» «моему Отечеству». Но что он при этом имел в виду? Федеративную Республику? Европейское сообщество? Германию в её старых границах? Он имел Германию в каких бы ни было границах и всегда видел себя как немецкого патриота. Но как можно объяснить, что он не только смирился с разделом Германии, но и, по собственному признанию, хотел его: Не забывайте, что я единственный немецкий канцлер, который предпочитает единство Европы единству своего собственной страны. Я готов пожертвовать воссоединением Германии, если мы сможем вступить в сильный западный лагерь, сказал он в августе 1954 Менде-Франсу.

Не было бы честнее посвятить свои воспоминания «моей Европе»? Но тогда мы тут же должны спросить, а какой Европе? Той малой Европе, в которую даже Англия не входила? Или всей некоммунистической Европе включая Англию, Скандинавию и нейтральные страны? Или вообще всю Европу до Урала? Аденауэр не остановил свой выбор ни на одном из этих определений.

Однако всё, сказанное Аденауэром о Европе и Германии, складывается в единую картину, если мы обратим внимание на то, что он думал о ходе истории и о необходимости обходных путей: Политическая история показывает, что всё находится в постоянном движении и политические условия изменяются очень быстро. Всё под солнцем находится в движении и меняется. А далее: Нетерпеливым в Германии это может показаться окольной дорогой. Но лучше достичь цели окольной дорогой, чем вообще её не достигнуть. Успешная политика воссоединения Германии основывается не в последнюю очередь на осознании неизбежности обходных путей и опосредованных методов.

Обходной путь Аденауэра был длинным марш-броском через разделения к единству – сначала к единству Европы, а потом, в единой Европе, к объединению Германии. В течение этого долгого пути требовалось приносить жертвы. В первую очередь –жертву Германии на алтарь Европы.

В предосторежениях, что этот путь ошибочен, а жертвы напрасны, не было недостатка. Американский журналист Уолтер Липман, проницательный и объективный наблюдатель событий, писал в 1953: Европа, в которой Германия более не будет разделена и оккупирована, в которой она вновь обретёт суверенитет и в известной степени будет вооружена, поистине отличалась бы от так называемой «малой Европы», которая подспудно присутствует в нынешней официальной политике европейского «единства». Это была бы куда большая Европа: пусть и не объединённая в федерацию и вообще, по нынешним представлениям, не объединённая, но это была бы Европа, разделённость которой железным занавесом не была бы столь жёсткой.

Даже сам Аденауэр в последние годы жизни стал сомневаться в верности своей концепции жертв и обходных путей. Но жертвы уже были принесены, а движение по обходным путям приближалось уже к конечным остановкам.

Вопрос, который мы должны были бы поставить Аденауэру и о котором мы не знаем, задавал ли он его себе, не должен звучать «следовало ли приносить в жертву единство Германии?», но должен звучать «стоила ли этой жертвы малая Европа, та первая остановка на долгом пути к европейскому и немецкому единству?». Более того, мы должны спросить: готовы ли были со своей стороны «малоевропейцы» в достаточно степени пожертвовать своим суверенитетом, чтобы по крайней мере достигнуть этой первой вехи обходного пути?

Но кто бы посмел в те дни разбавлять водой вино эйфории «европейства»? «Европа» для миллионов немцев была спасительной гаванью, куда они могли убежать «от русских», а поскольку они и так были побеждены и оккупированы, то уже не теряли при этом суверенитета.

Американцы тоже выступали за европейскую интеграцию, так как они получали от этого процесса более крупный рынок и усиление своих позиций по всемирной борьбе с Советским Союзом.

У Аденауэра был чёткий план и ясная линия поведения. У его противников внутри страны не было ничего подобного. Все их попытки расстроить планы Аденауэра разбивались об их собственный антикоммунизм.

Теперь немецкое единство можно было купить только ценой нейтралитета Германии, отказом от любого союза как с западным, так и с восточным военным блоком, а такую цену не хотели платить даже социал-демократы во главе с Куртом Шумахером. Его ответ на предложение Аденауэра о создании немецких военных соединений под верховным командованием союзников заключался в предложении американцам усилить их моторизированные части, чтобы «оказаться в Берлине так же быстро, как русские могут оказаться на Рейне». Формирование немецких частей он считал ошибочным лишь потому, что те могли спровоцировать русских на меры противодействия. На аргумент Аденауэра «мы должны вооружиться, чтобы не пришли русские», Шумахер не знал иного ответа как «скорее нам не следует вооружаться, иначе русские уж точно придут». А вот то, что русские и не хотели вторгаться, не осознавал ни один из них. По сути это был спор федерального канцлера западных держав с лидером оппозиции западных же держав.

Осторожно: объединение!

Упрекать Аденауэра в том, что он намеренно препятствовал объединению Германии столь же бессмысленно, как и считать, что он сделал для достижения этой цели всё, что было в его силах.

Аденауэр знал, что обеспечить единство Германии или сближение обеих частей после произошедшего разделения можно было лишь «нейтрализацией» (нейтралитетом) Германии. Он сделал жупел из перспективы этого нейтралитета, хотя за данным понятием не скрывается ничего более, как очевидность того, что такая наголову разбитая, оккупированная и лишённая суверенитета страна, какой была Германия после 1945, не сможет свободно определить условия своего нейтралитета (как Швеция или Швейцария), но будет вынуждена торговаться с державами-победительницами. Что-то наподобие Финляндии или Австрии.

Хотя «нейтрализация» была вынужденной, если не навязанной формой нейтралитета, и для суверенного государства это ни в коей мере не было идеальным состоянием, большое преимущество такого нейтралитета состояло в том, что те же державы, которые принуждали страну к нему, гарантировали, т.е. брали на себя обязательство, уважать и защищать этот нейтралитет. Ведь у американцев, англичан и французов не было никакой причины менее серьёзно относиться к торжественно принятым на себя гарантиям обеспечения нейтралитета, чем к союзническим обязательствам?

Аденауэр ставил палки в колёса любой дискуссии по существу о преимуществах и недостатках нейтралитета Германии. Он сделал слово «нейтралитет» ругательством и считал, что нейтральная Германия будучи предоставленной самой себе, целиком попадёт в советскую зону влияния и станет государством-сателлитом.

Абсолютно точно, что антикоммунизм Аденауэра был подлинным, и абсолютно точно, что он в известной степени честно верил в коммунистическую угрозу. Но он никогда не давал понять ясно, понимал ли он под ней советскую военную силу или коммунистическую идею. По обстоятельствам и нужде он припоминал то одну, то другую угрозу, или даже сплетал их обе в клубок. Он даже не умалчивал о том, что отсылки к «угрозе с востока» были полезны делу объединения Европы и называл «советский империализм» невольным сторонником этого процесса.

Но каким бы священными ни были бы для Аденауэра общеевропейские интересы, было бы опрометчиво видеть в его повторяемых с монотонным упорством заклинаниях об угрозе с востока лишь тактический манёвр и средство достижения вышеозначенных интересов. Аденауэр жил по другим часам (он, была б его воля, вычеркнул бы основанную Бисмарком империю из истории и в 1848 оставался бы верен Рейнскому союзу или чему-то наподобие империи Карла Великого), но, помимо этого, на его компасе были смещены Запад и Восток. Западный «дранг нах Остен», начиная от крестоносцев и до Карла XII и Наполеона, вплоть до Гитлера, он не принимал во внимание, но вместо этого он смело изобрёл выкроенный под потребности его политики «дранг дес Остенс нах Вестен» (поход Востока на Запад). Подобно Вильгельму II, предупреждавшему в своё время о жёлтой угрозе, Аденауэр предупреждал народы Европы о красной.

Американцы могли сбрасывать атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, могли вести войны, подобные вьетнамской, но при этом оставались для него единственной державой, призванной благодаря своей моральной силе управлять миром; русские могли говорить о «мирном сосуществовании», могли уйти из Австрии и уважать свободу бывшей когда-то русским княжеством Финляндии, но они были и оставались смертельным врагом. То, что блаженный Августин сказал о язычниках, Аденауэр мог повторить о коммунистах: «их добродетели есть лишь сияние их пороков».

Для Аденауэра единственным агрессором в мире была Советская Россия, а любая попытка объяснить политику Москвы после 1945 года страхом перед Западом казалась ему наивной: Преследуемые СССР цели однозначны и ясны. Речь идёт о господстве Советской России над Европой. Для этого нужны государства-сателлиты, для этого создаётся зона советского влияния. Ключевую роль играет ФРГ. Без обладания ФРГ СССР не сможет завладеть Западной Европой. Поэтому Запад должен быть сильным. Не для того, чтобы произвести на Советский Союз впечатление своей силой и не для того, чтобы применить к нему силу, но для того, чтобы посадить СССР за стол переговоров.

Однако Советский Союз не садился за стол переговоров. По крайней мере – не на условиях Аденауэра. Поэтому небольшими шажками, но непрерывно шла подготовка к повороту в политике канцлера. Если в период советских предложений о воссоединении [Германии как нейтрального государства] он без сомнения надеялся на то, что Запад окажется достаточно силён для того, чтобы «прогнуть» Советский Союз, то к концу его правления эта надежда угасала всё больше и больше, что дало возможность разумной (если не положительной) оценке места Советского Союза. В марте 1966, на партийном съезде ХДС в Бонне, Аденауэр озадачил и шокировал своих сторонников замечанием о том, что Советский Союз, по его мнению, вступил в ряды тех, кто хочет мира. При этом он сослался на успешные действия Москвы при переговорах между Индией и Пакистаном в Ташкенте. Типичным – не для позднего Аденауэра, но для тех «духов», которыми он ранее «заклинал», является комментарий на это заявление его близкого доверенного лица, министра по особым поручения Генриха Кроне в его «Заметках о германской и восточной политике в 1954-1969»: Я верю, что старик действительно так думает, и что мы, немцы, должны принять это во внимание. Но тем не менее, истинная правда – и для канцлера тоже – в том, что Советы и коммунизм являются врагом. Врагом мирового значения».

В августе 1966 года, за семь месяцев до своей смерти, Аденауэр даже больше не считал наивными русские опасения атаки со стороны Запада.

Я хочу рассказать, что стояло за моими целями в то время, когда я был федеральным канцлером. Русские боятся Америки. Русские боятся красного Китая. Я думаю, они боятся Китая больше, чем Америку. Поэтому правильной политикой было бы поставить Россию в такие условия, чтобы она обратила свой взор на Китай и оставила в покою и Европу, и Америку.

Какой бы большой или незначительной ни считал «русскую угрозу» в разные периоды Аденауэр в глубине своего сердца, в опасности несвоевременного объединения Германии он не сомневался никогда и сделал всё, как и в открытую, так и за кулисами, чтобы воспрепятствовать этому.

Осенью 1951 года объединение Германии стояло на повестке дня у ООН. Помимо прочего предлагалось провести свободные выборы на всей территории Германии под контролем самой ООН. Опираясь на поддержку всех партий в бундестаге, Аденауэр попросил верховных оккупационных комиссаров, чтобы перед проведением таких выборов комиссия ООН подтвердила, что для свободных выборов созданы соответствующие условия.

В последовавших за этим дебатах в ООН против этого предложения высказался Бо Остен Унден, министр иностранных дел Швеции, приведя следующие аргументы: Экспертной комиссии ставится задача, в которой мало смысла. Мы уже знаем, что условия в Восточной зоне не допускают каких-либо свободных выборов. Однако если таковая Комиссия будет сформирована сейчас, её существование останется фиктивным, она останется только списком фамилий и её отчёта державам-победительницам ждать бессмысленно. Я думаю, что однажды о нашем предложении [провести выборы без каких-либо предварительных заключений] скажут, что оно было, больше чем какое-либо другое, имело своей целью свободные выборы, чтобы послужить шагом к восстановлению единства Германии.

Предсказание Ундена сбылось, а расчёт Аденауэра оправдался. Комиссии было отказано во въезде в ГДР, и ООН окончательно вычеркнула вопрос о Германии из списка тем для обсуждения.

Но Советский Союз не сидел сложа руки. В марте 1952 Сталин предложил воссоединение Германии на следующих условиях: нейтралитет при наличии собственных вооружённых сил, вывод всех иностранных войск, подписание мирного договора и вступление Германии в ООН.

Аденауэр и не думал бережно отнестись к этому предложению, к тому, чтобы подвергнуть его анализу и обсудить, даже в качестве жеста доброй воли. Он в то время ещё крепко верил в реализацию Европейского оборонительного союза, текст договора о создании которого через два месяца, 27 мая 1952, был торжественно подписан в Париже, так что Аденауэр был убеждён, что Советский Союз под соединённым давлением внутренних трудностей и постоянно растущей силы «свободного Запада» сломается, и что холодная война закончится миром на условиях Запада.
.........................
Быть против объединения своей страны, чтобы её сохранить как часть Европы... Как к этому относиться?


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 24 comments