Леонид Блехер (leonid_b) wrote,
Леонид Блехер
leonid_b

Почти год идёт совместный проект фондов "Либеральная миссия" и "Общественное мнение" - "Российское государство: вчера, сегодня, завтра". Сейчас проект подходит к концу. Модераторы этого обсуждения, Владимир Лапкин и я, под руководством Игоря Моисеевича Клямкина, опросили около сорока политологов, журналистов, социологов, историков и т.д. Получилось, по-моему, интересно. Сейчас подводим итоги. 


Это преамбула. Я, как модератор, в дискуссию, естественно, не вмешивался. Только спрашивал. 

Но один из последних материалов, статья руководителя Левада-центра Льва Гудкова, меня, как бы сказать, потряс. Я думаю, что лучше прочесть его целиком, конечно. Я приведу только несколько цитат, наиболее поразительных для меня. 

Итак.

 

Описание того, что мы сейчас имеем:

"Власть в стране централизована, недифференцирована и персонифицирована. Она принадлежит президенту, «вождю» народа и осуществляется посредством неконституционных органов управления и механизмов господства (через администрацию президента). Она опирается на тайную политическую полицию (ФСБ) и другие спецслужбы, выведенные из-под контроля закона, суда и парламента, на наместников центральной власти в провинции, на систему пропаганды и агитации в лице полностью зависимых от федеральной или местной власти СМИ. Ее резерв – вооруженные силы и директорат крупнейших корпораций и предприятий (резидуум планово-государственной экономики), а также - сегодня еще слабые, но в будущем, возможно, способные играть более значимую роль – парамилитарные или молодежные организации, характерные для начальных периодов тоталитарных режимов, вроде «наших» и тому подобных организованных статистов «народа». Эта власть фактически бесконтрольна, поскольку ей ничто не может быть противопоставлено: авторитет представительских органов, назначаемых из администрации президента, у населения невысок во всех группах, а их дееспособность вызывает большие сомнения."

 

И ещё о том же:

"Если нет институционализированных правил смены высшей власти, то – возвращаюсь к сказанному выше - нет и механизмов установления государственной, политической или правовой ответственности за проводимую политику, за действия, совершаемые в период пребывания у власти. Например, за развязывание не только первой, но главное – второй чеченской войны, более жестокой и кровопролитной, когда, в отличие от 1994 года, было уже ясно, что такое война с собственным населением. Можно назвать и другие политические просчеты или государственные преступления, оставшиеся для представителей власти без последствий. Никто, скажем, не понес наказания ни за Норд-Ост, ни за Беслан. Нет, соответственно, и критериев оценки эффективности власти."

 

О том, какие условия проведения реформ бывают оптимальными:

"Создать новое государство с чистого листа невозможно даже в случае военного поражения и катастрофы, как это было с другими тоталитарными режимами или императорской Японией, а также при создании советской зоны в Восточной Европе. То есть даже при самых оптимальных условиях ясного понимания сути и смысла необходимых преобразований, их глубины и последовательности, наличия средств и подготовленных людей требуется определенный переходный период, когда из части прежних управленческих структур и кадров выстраиваются промежуточные системы управления и поддержания социального порядка. Но это, повторяю, при самых благоприятных условиях, когда оккупационная администрация победителей могла взять на себя обеспечение социального мира, формирование новых государственных структур, причем не только административных, но и законодательных, судебных, структур публичности, образования и т.п. Это было очень трудно в послевоенных Германии, Италии, Японии, несколько легче – в посткоммунистической Восточной Европе. Потому что в последнем случае уже имелся определенный опыт действия, была массовая поддержка необходимых изменений со стороны населения, были мощные антисоветские настроения, социально-политические и общественные движения, направленные на сближение с Западной Европой, были институциональные структуры, обеспечивавшие поддержку реформаторам и смягчение социальной напряженности."

 

О том, кто выбирает:

"Введение «демократии» сверху посредством поспешного принятия новой конституции и проведения в 1993 году первых многопартийных выборов с наскоро созданными политическими партиями повлекло за собой явление, давно известное в политической науке. В ситуации социального разлома сама по себе «электоральная демократия» (без соответствующих культурных, моральных, человеческих оснований и институциональных рамок) в состоянии вывести на поверхность лишь самые массовые и распространенные, а потому – самые консервативные и темные слои, проявить и закрепить присущие им самые простые представления и интересы. В российском варианте – самые слабые и зависимые от государства группы, к менталитету которых изначально приспосабливались российские партии."

 

О том, с чем взаимодействует власть (особенно хорошо про православие и ксенофобию):

"Роль «электоральной демократии» в кризисном, но не модернизированном обществе заключается не в обеспечении конкуренции политических лидеров и программ, а, напротив, в санкционировании авторитаризма, утратившего источники своей легитимации в миссионерской или экспансионистской идеологии и вынужденного поэтому ограничиваться задачами консервации режима. Признание «законности» власти и всей системы ее организации в подобной ситуации достигается двумя способами. Во-первых, обращением к эклектическому традиционализму, связующему постсоветское настоящее с советским прошлым и, в свою очередь, элементы советской великодержавности с дореволюционной «имперскостью». Плюс православие и ксенофобия в сочетании с изоляционизмом и национализмом. При этом период изменений дискредитируется квалификацией его как времени распада, нестабильности и кризиса. Во-вторых, насаждается атмосфера безальтернативности тех, кто у власти, осуществляется целенаправленная институциональная профилактика, упреждающая появление возможных оппонентов посредством их шельмования или уголовного преследования. Именно для этого и создается громоздкая система имитации демократии (псевдопарламент, псевдовыборы, псевдосуд, псевдосвободные СМИ, псевдопубличность с ее ток-шоу)."

 

О том, почему нельзя надеяться на изменения к лучшему:

"Итак, налицо инерция тоталитарных институтов, имморальность или даже аморальность элиты и аномичность населения, социальные формы которого съежились до самых узких сообществ неформальных групп и соответствующих гемайншафтных отношений – семьи и родственных связей, самое большее – полудружеских отношений коллег по работе или соседей, держащихся обязательствами взаимопомощи. При таких обстоятельствах ожидать появления каких-то сильных и значимых социальных движений, могущих быть институционализированными социальных образований не приходится. Весь массовый опыт отношений с внешними (формальными) структурами – властными, государственными, работодателем - предполагает навыки и представления о необходимости пассивной адаптации к внешнему давлению и государственному вымогательству или прессингу. Ждать отсюда медленного, но систематического развития гражданского самосознания, способности к солидарности или ценностному энтузиазму нельзя."

 

Ещё о том, кто мы такие:

"Возможности вестернизации российского общества сегодня ничтожны. Оно не просто не дозрело до принятия европейских ценностей и культуры, но и высказывает недвусмысленную и открытую антипатию этим ценностям, обусловленную прежде всего тем, что рецепция европейских ценностей предполагает другую антропологию, другой исторический фон, очень высокий, недостижимый для россиян уровень морали и самопонимания."

 

О том, как может что-то улучшиться и по каким признакам мы об этом узнаем:

"Реальные изменения в государственном устройстве России, требуемые в соответствии с необходимостью решения массы внутренних проблем, будут обозначены появлением нового типа государственного чиновника – профессионально ответственного, компетентного, не коррумпированного, ориентирующегося на интересы дела, реализацию действительной, а не номинальной национальной политики. Его появление, если оно состоится, будет означать, что в обществе сложились и начали действовать другие, чем сегодня, механизмы отбора людей, что значимыми становятся другая мотивация бюрократического поведения, другие нормы функционирования государственной машины, в том числе - институционального контроля над бюрократической деятельностью. Последнее, в свою очередь, невозможно без складывания собственно политической сферы, предполагающей наличие условий выдвижения, обсуждения и конкуренции национальных целей и программ их реализации, равно как и появление нового типа политика, ответственного за осуществление принятых решений. Сам же этот тип, как показывает опыт кризисов власти в советской и постсоветской истории, может появиться только в ситуации кризиса власти, раскола верхушки, когда ни один из «временщиков» не рискнет принимать на себя ответственность за те или иные политические решения. В такой ситуации принудительного выбора решения возможны шаги к балансу сил и движение в сторону демократии и разделения властей."

(Я попробовал разобраться в этом рассуждении: значит, сначала должен произойти раскол верхушки и почему-то никто из расколовшихся не возьмёт на себя ответственности за политические решения. Тут должен появиться новый тип ответственного политика, в обществе сложатся другие нормы и механизмы, и наконец из этого всего появится новый тип государственного чиновника). 

 

И еще: 

"Нынешний полицейский авторитаризм – естественное проявление неразвитости гражданских структур или отсутствия реального разделения властей. Но в очень большой степени это еще и результат дискредитации постсоветского государства в глазах населения. Невозможность никакой самостоятельной и независимой от власти моральной или интеллектуальной позиции в российском обществе, возвращение практики административно-бюрократического насилия, цензуры, советского лицемерия непосредственно сказалось на типах селекции людей во власть и высшие слои руководства страной. Налицо не просто систематическое понижение интеллектуальных и моральных качеств, компетенции, ответственности и деловой этики. Путинский режим обладает способностью притягивать к себе худший по качеству человеческий материал из всего, что было доступным за последние 20 лет. И вовсе не случайно, думаю, рассуждения Иосифа Дискина о «конвенциях» и других принципах организации околовластных связей так напоминают мышление блатных."

(Я не понял, сколько ни думал, почему нынешний "полицейский авторитаризм" - результат дискредитации постсоветского государства в глазах населения..)

 

Хорошее выражение - "порченое в человеческом плане вещество":

"Из такого порченого в человеческом плане вещества, которое осталось после десятилетий советской системы, построить что-то иное, чем «суверенную демократию», невозможно. Будущее страны на целые поколения вперед задано качествами «лейтенантов караульной службы», ставших политтехнологами, людей пустых и услужливых."

 

И ещё о нас:

"Авторитаризм, опирающийся на полицейское государство, – явление в новейшей русской истории абсолютно не случайное. Помимо уже рассмотренных причин, следует назвать и качества самого населения. Длительное привыкание к репрессивному государству, державшему людей в хроническом состоянии крайне скудного достатка и поддерживавшему их лояльность великодержавной демагогией, не могло не породить определенные черты коллективного постсоветского характера, проявившиеся уже после того, как закончилась фаза перестроечного духовного подъема."

 

И ещё крепче:

"Сегодня мы имеем дело со злобной и разочарованной, внутренне опустошенной страной, не верящей никому, в том числе и своим лидерам, настроенной по отношению к окружающему миру одновременно агрессивно, недоверчиво и завистливо. Если и можно говорить о сегодняшнем российском обществе как о целом, то это общество людей, не просто притерпевшихся к злу, но и внутренне принявших его как систему координат реальности и оправдывающих его даже с некоторой страстью циничного убеждения."

..."Признание в 1999 году в качестве лидера нации недавнего руководителя тайной политической полиции в расчете на то, что этот человек может осуществить модернизацию страны, означало такое состояние коллективного недомыслия, некомпетентности, душевной неразвитости или полного равнодушия к общественным проблемам, которые не могут не наказываться исторически. Причем, подчеркну, имело место не просто пассивное согласие на этот выбор, но и его одобрение в надежде, что он обеспечит выход страны из кризиса, как полагало большинство тогдашних либералов и демократов."

(Классно сказано, а? Вот поганец этот народ!)

 

Немного о светлом будущем:

"Гипертрофированным образом растет объем репрессивных возможностей государства. На новой, модернизированной, даже как бы рыночной основе происходит восстановление ресурсов централизованной власти. Государство получило новую легитимацию в реконструкции национальных традиций (сочетании православия, народности, самодержавия). Вместо парторгов или комиссаров мы получим в скором времени православных священников, а внутренняя ксенофобия и антизападничество заменят нам брежневскую идеологию «мирного сосуществования двух систем». Авторитаризм же переводить на русский язык уже и не нужно."

 

А теперь - о самой дискуссии и качествах её некоторых участников:

"Не понимаю, зачем полемизировать с людьми, специализирующимися на «порче» слов, на адаптации западноевропейских либеральных идей и понятий к условиям отечественной «суверенности». По существу речь идет о переводе их на язык российской консервативно-державной, геополитической риторики, наделении самих категорий несвойственным им контекстуальным значением с последующим использованием их (уже лишенных присущего им содержательного смысла) исключительно в целях дискредитации и деморализации оппонентов власти. В свое время портили монеты, сегодня портят слова. По большому счету это свидетельствует об исчерпанности, а не просто о дефиците идей или интеллектуальных ресурсов у нынешних «работников агитпропа» при администрации президента. Поэтому я и не вижу большого смысла обсуждать какие-то проблемы с С.Марковым, А.Чадаевым, М.Юрьевым или И.Дискиным. По меньшей мере это непродуктивно, хотя критерий продуктивности в данном случае вовсе не главный.... Я не уверен, что возможен содержательный обмен мнениями по поводу конституционного устройства правового государства с Гитлером, пришедшим к власти вполне легально, или о демократии и законности с Вышинским. Почему же он возможен тогда с совсем мелкими разновидностями данного сорта людей?"

 

Амбец, полный и окончательный: 

"Сегодня потенциал тех социальных групп или сил, которые хотели бы изменений политического режима, очень ограничен. Ни массы, ни так называемые «элиты» не способны не то что бороться за иную модель государственного устройства, но даже хотеть чего-то иного, нежели нынешний путинский режим. У образованных классов в российском обществе нет ни ценностных представлений, ни воли, ни соответствующих интересов, которые могли бы стимулировать изменения в структуре политической организации России."

 

Вот так.  

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 33 comments