January 4th, 2008

Историки "Мемориала" о 1937-м годе (часть 1)

 В 11-м номере журнала "Знание сила" опубликована беседа руководителей "Мемориала" Арсения Рогинского и Александра Даниэля о "Большом терроре" 1937-го года. С разрешения участников публикую материалы этой беседы.
..............................

1937

А.Даниэль: В истории ХХ века хватало жестоких диктатур, вовсю убивавших собственных граждан и лишавших их свободы. И мы в СССР не так уж сильно выделялись бы на общем фоне, если бы не два сюжета: коллективизация и Большой террор в 1937-1938. Именно эти два сюжета выпадают из общего ряда; они встают в другой ряд, — в тот, где стоит Холокост, геноцид турецких армян в 1915, резня в Камбодже и так далее.

«Раскрестьянивание» и «раскулачивание» советской деревни, Большой террор, Колыма, Освенцим, — заглавные знаки европейской истории ХХ столетия, оно ими помечено; помнить его и судить о нем будут по этим именно знакам. Ну, еще по Хиросиме, — но Хиросима это все-таки чуть-чуть другая история…

 Из тезисов «Мемориала» «1937 год и современность»

«Тридцать седьмой – это гигантский масштаб репрессий, охвативший все регионы и все без исключения слои общества. В течение 1937-38 годов по политическим обвинениям было арестовано более 1,7 миллиона человек, а вместе с жертвами депортаций и осужденными «социально вредными элементами» число репрессированных переваливает за два миллиона. Тридцать седьмой - это невероятная жестокость приговоров: более 700 тысяч арестованных были казнены. Это беспрецедентная плановость террористических «спецопераций»; неизвестные мировой истории масштабы фальсификации обвинений; официально санкционированное массовое применение пыток; чрезвычайный и закрытый характер судопроизводства… Тридцать седьмой - сочетание вакханалии террора с безудержной пропагандистской кампанией»

 

Загадка первая: начало

«Массовых операций не будет…»

Арсений Рогинский: Какой террор считать «массовым»? 10 или 15, или 20 тысяч человек, которых арестовывал НКВД ежемесячно в 1936-первой половине 1937 (и это только по линии ГУГБ - Главного управления госбезопасности, арестованные милицией сюда не входят) – это что, не «массовый террор»? Но с августа 1937-го количество это возрастает в разы. Тут-то и начинается по-настоящему «Большой террор».

Был ли он предрешен уже в сентябре 36-го, когда наркомом вместо Ягоды был назначен Ежов? Сомневаюсь. Во всяком случае, в выступлениях Ежова перед руководящим составом наркомата или в его докладе на декабрьском пленуме ЦК и намека такого нет. Наоборот, Ежов всячески подчеркивает, что массовых операций не будет, что для выполнения тех задач, которые поставил перед чекистами Сталин, нужны не массовые операции, а «штучная работа», агентурная и следственная. Только она может дать реальные результаты по «выкорчевыванию троцкистско-зиновьевской гидры».

Александр Даниэль: Конечно, террор ширился, обвинения против «врагов народа» становились все более фантастическими, приговоры все более жестокими – но на этом этапе репрессии все-таки были индивидуализированными, нацеленными против конкретных людей, прежде всего против бывших участников внутрипартийных оппозиций и тех, кто был с ними как-то связан. Сигналом к началу массовых репрессий принято считать речь Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК.

Collapse )

 

Историки "Мемориала" о 1937-м годе (часть 2)

Продолжение  беседы руководителей "Мемориала" Арсения Рогинского и Александра Даниэля с Ириной Прусс о "большом терроре" 1937-го года. Беседа опубликована в 11-м номере журнала "Знание-сила".
...............................................................

Загадка вторая: мотивы

О чем он думал, когда все это развязывал

Арсений Рогинский: Первый – и самый поверхностный - вариант объяснений, который гуляет по научной и популярной литературе, запущен  Хрущевым: стремление к неограниченной власти.

Ирина Прусс:  Но кто мог ему реально противостоять в 1937 году? Зиновьев? Бухарин? Да если бы у них были силы, они отстояли бы хоть собственные жизни…

Александр Даниэль: Ну, не вполне ясно, насколько он сам это понимал.

И.П.: Возможно. Но положить в такой борьбе полтора миллиона рядовых граждан, которые ни о какой власти вообще не думают?!

А.Д.: А он марксист, он своих врагов считает классами, слоями, категориями – они могут дестабилизировать страну, и в результате он может потерять власть. Но вообще-то я согласен, борьба за власть – не объяснение.

А.Р.: Конечно, трудно сказать, верил ли он на самом деле в то, что враги отравляют колодцы с питьевой водой, что все поляки – шпионы, а все ссыльные кулаки объединились в роты и полки и готовы  воевать с Красной армией во имя Японии или Польши.

И.П.: Тут не вопрос веры в чью-то виновность. Когда устраняют целую категорию людей, речь уже идет не о вине, которая может быть только индивидуальной, а о целесообразности.

А.Р.: Сталин мог верить не в то, что имярек сделал то-то, а в то, что такие-то категории людей способны на то-то. И этого ему было достаточно, чтоб этих людей  уничтожить, пустить в  в распыл.

И.П.: Тут или возврат в средневековье, или медицинский диагноз…

А.Р.: Или и то, и другое.

Collapse )

Историки "Мемориала" о 1937-м годе (часть 3)

 Окончание беседы руководителей "Мемориала" Арсения Рогинского и Александра Даниэля с Ириной Прусс о "Большом терроре" 1937-го года. Беседа опубликована в 11-м номере журнала "Знание-сила".
........................................

Родимые пятна советской истории

Из тезисов Мемориала «1937 год и современность»:

«И сейчас в стереотипах общественной жизни и государственной политики России… явственно различимо пагубное влияние как самой катастрофы 1937-1938 годов, так и всей той системы государственного насилия, символом и квинтэссенцией которого стали эти годы. Эта катастрофа вошла в массовое и индивидуальное подсознание, покалечила психологию людей, обострила застаревшие болезни нашего менталитета, унаследованные еще от Российской империи, породила новые опасные комплексы.

 Ощущение ничтожности человеческой жизни и свободы перед истуканом Власти; привычка к управляемому правосудию; имитация демократического процесса при одновременном выхолащивании основных демократических институций и открытом пренебрежении правами и свободами человека; попытки поставить независимую общественную активность под жесткий государственный контроль; воскрешение в современной российской политике старой концепции «враждебного окружения», истерический поиск «врагов» за рубежом и «пятой колонны» внутри страны в новом политическом контексте; легкость, с которой в нашем обществе возникают и расцветают национализм и ксенофобия; интеллектуальный конформизм и безудержный цинизм; катастрофическая разобщенность людей, острый дефицит человеческой солидарности – все это результат репрессий, депортаций, насильственных переселений, все это непреодоленный опыт Большого террора и его наследие».

 

Живые свидетели ушли, остается картинка на экране

Арсений Рогинский: Пока были живы люди, которых 1937 год застал взрослыми, которые пусть каждый по-своему, но как-то трактовали его, опираясь на свое тогдашнее восприятие, эта катастрофа хранилась не только в архивах или публикациях, не только в официальной, но и в живой памяти. Точнее, только там она и хранилась долгое время, потому что в официальной памяти ее как бы и не было вовсе.

В 1937 году родные расстрелянных приходили с передачами; им говорили: никаких посылок, арестованный осужден на 10 лет без права переписки. Таких приговоров не было, это означало расстрел. Но родные этого не знали и в 1947 году явились с новыми передачами. И опять никто им не говорил, что арестованный давно расстрелян; сообщали, что он умер в лагере от пневмонии, тифа, еще какой-нибудь напасти и сроки указывали самые разные, чтобы рассредоточить даты гибели, сконцентрированные в 1937-38 годах. Эта ложь – символ тогдашней официальной памяти о терроре. Ну и сталинские объяснения в "«Кратком курсе" о разгроме троцкистов и прочих предателей.

Collapse )