Леонид Блехер (leonid_b) wrote,
Леонид Блехер
leonid_b

Category:

Что я понял

Скорее всего, мы сейчас стоим перед новым этапом осмысления всего происходившего с нами в 20-м веке. Вопрос «кто мы такие, куда мы идем и куда нам надо идти?» естественно основывается на вопросе «откуда мы вышли и что с нами было?». Возможно, одним из ключевых представлений станет представление о том, что в России в 20-м веке происходил не один, а два процесса, вдвинутых друг в друга – процесс построения современного государства и общества, и процесс построения в России социализма или коммунизма.

Именно первый, чисто модернизационный, проект и строили в России «старые кадры», оставшиеся от старой, царской России, и их непосредственные воспитанники.

Интересно, как будет историками будущего описана система, в которой действовали руководители России в 30-е годы, когда «вдвинутость» этих процессов была особенно велика. Наверное, за эту двойственность и обиделся Троцкий на Сталина. Я не думаю, впрочем, что эти руководители осознавали, что любое их конкретное действие может быть отображено на эти два пространства, и описана в двух логиках.

Они сами по себе были апологетами такого суперзападнического учения, как марксизм, и это приводило к тому, что они насиловали большую, если не бОльшую, часть своего народа, особенно крестьянства (хотя и другим социальным группам тоже сильно перепадало, но они и получали кое-что, а вот крестьяне – те только теряли).

Гитлер своим ударом вышиб дух из идеологии и практики социалистов (хотя и не уничтожил ее совсем, на что надеялись многие), и с послевоенных лет социалистическая система стала сдавать свои позиции в обществе. Но Гитлер хотел не этого.

Он хотел, судя по его словам и планам, уничтожить другое пространство. Он хотел уничтожить российскую государственность вообще. Конечно, он напрасно этого хотел. На это народ не давал своего согласия.

(Кстати, идея уничтожения российской государственности до сих пор довольно популярна и обоснована. Ну, разве что сейчас принято считать, что выиграть от этого должны не немцы).

Ладно, я не об этом, собственно.

А о том, что следствием решения второй задачи (построения утопического социалистического общества (и особенно следствием применения спец.методов ее решения) явилось то, что народ по сути дела тоже был раздвоен и в известной степени деморализован. Этим же и объясняется гигантское количество пленных на первом этапе войны, в 1941-42 гг. Эти люди не хотели умирать за коммунизм. У Н.Ломагина в «Неизвестной блокаде» рассказывается, как в первые годы войны в старообрядческих районах Ленинградской и Новгородской области земля горела под ногами советских партизан и диверсантов. Местные жители сдавали их немцам. То же самое происходило и в Крыму, и на Кавказе, только там этим занимались не русские. О Крыме мне рассказывал о специфических отношениях с крымскими татарами бывший партизан, воевавший в Крыму.

В этот же период уровень коллаборационизма в оккупированных областях был невиданно высок. См. «Коллаборационизм» Семиряги.

Т.е., одна часть народа воевала с захватчиками, а другая – сотрудничала с ними.

Ситуация кардинально изменилась в последующие годы войны, когда и советское и гитлеровское руководства определились. Но шок от первого периода остался. Осталось и недоверие к той части нации, которая жила «по ту сторону фронта». Оно, это недоверие, было еще и умножено естественным коммунистическим недоверием к народу, т.е., тем чувством, которое всегда было в крови у коммунистов.

Как же можно было тогда обойтись без фильтрационных лагерей? Как же можно ждать, чтобы власти доверяли своему народу, если народ, особенно на первом этапе войны, в большом количестве не доверял своим властям?

Ситуацию изменяла и логика самой войны. И изменение, хотя бы частичное, поведения самой власти. И интуитивное ощущение, что перед тобой – враг твоей страны, желающий уничтожить тысячелетний народ, свести его к малым этническим группам, которые будут управляться чужими.

Праздник Победы был всенародным. Это не был праздник, который придумали и организовывали власти. Т.е., они, конечно, организовывали, но чувство того, что это общий праздник и общая Победа, шло «снизу».

Это главное русское чувство – воспоминание о том, как мы выжили. Выжили, несмотря на то, что нас хотела уничтожить самая большая сила и самая лучшая в мире армия. Это чувство особенно обострилось в 90-е годы, когда всё общество сильно тряхнуло, и иногда казалось, что мы не выживем, мы погибнем как единое государство и единый народ. И именно тогда и увеличилось (и увеличивается с каждым годом) воспоминание важности нашей способности выживать несмотря ни на что.

Поэтому и празднует народ не победу какого-то дурацкого режима, тем более что он в конце концов сам исчез. А празднуется та народная сила, которая, судя по всему, нам в ближайшее время еще понадобится. В общем, неизвестно, выживем ли мы на этот раз. Так что воспоминание это – не лишнее.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 41 comments