Леонид Блехер (leonid_b) wrote,
Леонид Блехер
leonid_b

Category:

О диссидентах и перестройке

27 апреля сего года в РГГУ происходил круглый стол о перестройке («Перестройка и русская история», вел его проф. А.И.Фурсов, директор Института русской истории РГГУ, и пригласили туда от Фонда «Общественное мнение» нас с Иваном Климовым. Ваня должен был прочесть доклад о нашем исследовании об отношении населения к перестройке, что он и сделал с привычным блеском, а я должен был произнести сообщение на тему «Диссиденты и перестроечный период».

Содержание моего сообщения было такое: я рассказал немного о себе, о том, как я попал к диссидентам, чем занимался, как и что видел. Потом о о том, кто таки диссиденты, как я понимаю это понятие, этих людей, что это за такой психотип (вернее сказать, социотип), и потом – о трех этапах, коим я был свидетелем: до перестройки (около семи лет, с конца семидесятых годов), при перестройке (около пяти лет, с 87-го до 91 –го гг.), и что было потом.

Говорил я довольно вдохновенно, и что говорил – точно не помню. Приблизительно так:
Диссиденты, они же правозащитники, они же инакомыслящие и т.д. – все эти термины не определяют ни сути этой группы, ни ее взглядов на мир, ни ее реального поведения. Слово «диссидент» впервые употребил Питер Реддауэй, а наши СМИ с подачи КГБ стали его использовать, чтобы было непонятней и противней.

Основные качества этой группы таковы (на мой взгляд): а) ценностноориентированное мировоззрение; б) внутренная последовательность, жизнь согласно своим понятиям; в) большой упор на самодеятельность, активность, предпочтение самодеятельности, некоторое недоверие ко всех организационным формам общественной жизни.

Содержание же ценностей, коим привержены диссиденты, во многом все равно какое. Главное, что не интересы.

С конца 70-х годов в нашем обществе идеология подохла окончательно. Государство переставало по сути контролировать сферу представлений людей и экономическую сферу. Однако это уменьшение реального контроля общества сопровождалось увеличением внешнего давления на те группы, которые в принципе были максимально непохожи в этом смысле на само государство. В данном случае – на диссидентов. Этот период (с конца 70-х годов) был таков, например, что однажды посаженные диссиденты уже не возвращались на волю, а получали повторные лагерные срока. Оставшиеся же на воле готовились к неизбежной посадке (посадке обычно предшествовали два-три обыска).

Это период закончился «горбачевской амнистией», весной 87-го года, когда всем сидельцам по политическим причинам было предлоено подписать довольно невнятную бумагу и затем выметаться на волю. Тем же, которые кобенились и не желали подписывать, предлагали сначала подписать что-нибудь другое, по их желанию. А тех, которые не желали вообще подписывать ничего, в конце концов выпускали и так.

Последующий, собственно перестроечный период, длился без малого 5 лет, и представлял собой период крайней активности диссидентов, и они занимались кто чем хотел имог, напрягая все силы и торопясь, торопясь, потому что…

А почему же? А потому, что в это время из общества уходила главная и привычная организационная сила – власть, государство. Люди в обществе оставались одни, наедине с собой и с другими частными людьми. Ограничения снимались одно за другим, даже нет, не снимались, а таяли и исчезали сами собой, как весенний снег.

Любое проявление силы и власти выглядело дико, и на него ополчались все, в общем. У многих диссидентов в то время было отчетливое предчувствие скорого грядущего развала, взрыва, катастрофы. Но об этом старались не думать. Ясно же, что именно в такой момент обществу могли понадобиться люди, обладающие ценностными (т.е., общими) ориентациями, способностью к самодеятельности, общественным действиям и имеющие (это очень важно!) иммунитет к любым социальным процессам, т.е., некоторой благородной асоциальностью.

На них ложилась Божья длань, они как бы готовились к чему-то очень тяжелому, но прекрасному, ценностно-окрашенному.

Диссиденты издавали все, что можно было издать, организовывали всё, что можно организовать, работали во всех органах власти, которые хоть как-то противостояли тающей на глазах ледяной крепости старого государства. В первую очередь таким противостоянием был, конечно, ВС РСФСР.

У диссидентов в то время было чувство эйфории: свобода, всевозможность, неясные сияющие перспективы и прочее. Конечно, это способствовало приливу сил и т.д.

Ах, да. Надо особо подчеркнуть, что речь идет о деятельности нескольких сотен человек на весь СССР. Т.е., я описываю в основном мотивацию и направление деятельности диссидентов, не более того. Реальные результаты… какие уж тут… хотя…

Хотя… Всё стоящее всегда делает в обществе меньшинство, конечно. Но не всякое меньшинство, и не потому, что оно – меньшинство.

Но это уже другой разговор, не про диссидентов и перестройку.

Так вот, этот период закончился, когда закончился процесс этого таяния власти, т.е. .в августе 1991 года.

И начался следующий период, период существования диссидентов на фазе возрастания власти в обществе. В этом периоде надо отметить три особых точки: собственно август 91-го (начало, когда оказалось, что в стране новая власть есть, хотя бы в принципе); октябрь 93-го, когда диссиденты впервые раскололись по вопросы об отношению к этой самой власти; конец 94-го года, когда началась первая чеченская война.

Странно (на первый взгляд), но мне говорили о смутном, тяжелом, депрессивном чувстве у многих, в конце августа 91-го года. Хотя с чего бы это, да?

То, что я рассказывал, было, конечно, некоторым упрощением и романтизацией. Например, я не толковал о том, как в перестройку от валили диссиденты-националисты. Но я хотел рассказать в основном о том, что я видел.

Кроме того, я не рассказал о своих представлениях о том, отчего сейчас (вернее, уже более 10 лет назад) диссиденты сошли на нет. А потому они сошли на нет (понял я уже после моего выступления), что старое, дряхлое и бессильное государство никогда не трогало их внутренний мир, не покушалось на их ценности, а только грызло диссидентов за их конкретную деятельность и за их общественную активность как таковую.

А новая ситуация была совсем иной. Во-первых, против них было не государство, а сама жизнь. Во-вторых, она в основном долбает именно их ценности, показывает их неполноту в ситуациях, в которых непонятно, что и как оценивать. И бывает, так покажет, что никакой асоциальности не хватает.

В общем, выступил. Стали мне задавать вопросы, в основном по делу. Против меня сидел какой-то смутно знакомый мне товарищ, и он задал мне вопрос, который так меня удивил, что я его даже сначала не понял. Он спросил, как же быть с тем фактом, что диссиденты были наслужбе у ЦРУ и ФБР, и действовали во вред нашему государству и стране. Я что-то язвительное ответил, народ засмеялся, но вопрошающий настаивал на своем. Он спрашивал, и все смотрел вроде на меня, а вроде и как-то мимо. И спрашивал он тоже странно, без вопросительной интонации.

Я тихо спросил у своего соседа, кто это такой. А это философ Неклесса, - с удовольствием ответил сосед.

Ладно, хрен с ним, с Неклессой. Ему и так надавали за его рейтинги.

Надо сказать, что перед докладом я беседовал с моими друзьями по той поре. Особенно интересно и много мне рассказывала Вера Зелендинова. Но она вообще умнейшая женщина. Я помню, как она придумала чеканное определение советского преступления (не нарушение закона, а нарушение монополии государства на соблюдение или нарушение закона), и стало ясно, и в чем специфика, и чем диссиденты походят и отличаются от уголовников… Сколько лет прошло…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 25 comments