Леонид Блехер (leonid_b) wrote,
Леонид Блехер
leonid_b

Сказано (из рассуждения Елены Хаецкой о Льве Толстом)

Из записей Е.Хаецкой "Перечитывая "Войну и мир" и "О ритме художественной прозы (читая Толстого)".
Мне хочется начать с темы толстовского стиля.
Кто-то из писателей априори считается хорошим стилистом, кто-то - ужасным. "Так принято".
Хороший тон считать Толстого ужасным стилистом. Приводить в качестве доказательства совершенно невозможную толстовскую фразу: "Накурившись, между солдатами завязался разговор".
Попадаются даже такие высказывания: мол, Толстой, конечно, великий писатель и классик, и даже граф, но лично я бы его подправил да подсократил.
И ничего необычного, кстати, в подобных высказываниях нет. Еще в первой половине восьмидесятых у меня была редакторша (моя первая), в газете, так она прямо говорила: "Маяковский, конечно, великий поэт, но я бы его поправила..."
Но ведь это почему-то нельзя, и все люди доброй воли, надеюсь, понимают, что это нельзя – исправлять да подсокращать «Войну и мир» «до двенадцати авторских листов, не больше». В противном (очень противном) случае получится вылизанная армией подневольных редакторов "серийная" продукция неназываемого издательства, чьи книги неотличимо похожи друг на друга.
И дело вовсе не в том, что всем надо писать "накурившись, завязался разговор" или что это вообще правильно. Нет, неправильно! Лучше писать без ошибок. Или хотя бы понимать, что за ошибки ты делаешь и зачем.
И не в том, опять же, дело, что надо строить предложения, как Толстой, - длинные и сплошь сложноподчиненные. (Почему у него сплошь сложноподчиненные - понятно: Толстой не позволяет выстраивать между его словами какие-то произвольные связи, не такие, какие он лично, графской ручкой своей, установил. Никакого воздуха, никаких пауз, никаких вздохов. Никакого читательского произвола.)
Казалось бы, такой роман должен читаться очень тяжело.
Но вот парадокс: вслух "Война и мир" читается легко. И на слух воспринимается легко. Проверено.
Почему?
И почему Толстой так битвы изумительно описывает? (Битвы описывать труднее всего, на втором месте после порнографии, уж поверьте борзописцу).
А потому, что - верно говорят те, кто рассуждает о "широких мазках" у Толстого. Потому что у Толстого важны не слова, связанные подчинительными связями, и не фразы, выстроенные тяжко и не всегда безошибочно, - у Толстого важен общий ритм, который, собственно, и создает общий драйв произведения.
Ритм - вот что важнее всего, важнее стилистической выверенности (на самом деле она тоже работает на ритм). Внутри текста звучит музыка, которая захватывает читателя и заставляет его погрузиться в текст - и не позволяет из текста выскочить.
Не стилистические красоты, которых может вовсе не быть, а именно вот эта музыка, этот ритм, этот барабанчик, подчиняющий себе пульс читателя, - только это и важно.
И сражения свои Толстой пишет "широкими мазками" - создавая ритмическое строение текста и именно через него, а не через слово и фразу, передавая абсолютно все.
В Шенграбенском сражении - тяжелый вальс, "на пятку", и вальс этот не прекращается ни на мгновение, - отсюда ощущение цельности, вписанности каждого героя в общую картину, неостановимости действия. Такого, повторю, я ни у кого не встречала, а прочитала книг с битвами великое множество.
В Аустерлицком - полная противоположность: ритм ломается на каждом шагу. Только-только был задан, и тут же спящий Кутузов - слом. Только-только весело пошли солдаты - и опять слом. Только протянулся туман - вот сейчас!.. и слом!.. Посреди этого слома резким диссонансом назойливые мечты князя Андрея о славе - сам он не слышит, как фальшиво они звучат, - но не фальшиво, нет, это нарочитвый визг какой-то флейты в общем оркестре... несколько минут "общей полковой музыки" - страшнейший слом с аустерлицким небом - и опять, вяло, исподволь, какие-то колонне марширт куда-то зачем-то... И вот после этого стотысячного слома, рассыпанного ритма, - Наполеон и его историческая фраза "Вот прекрасная смерть!" - обесценены полностью. Толстому ничего не понадобилось говорить или делать, уже все было сделано просто ритмом, который он ломал столько раз, что читатель уже просто перестал чему-либо верить.
Да, конечно, Толстой потом добавил свои рассуждения. Потому что не может оставить дело на волю случая, на волю читателя, который - вдруг? - не поймет.
Но если бы эти рассуждения уже не были показаны - сценой, не были заданы - ритмом, читатель бы попросту не поверил ни одному авторскому слову и сказал бы: "Пустой резонер".
Ах, как правильно! Особенно про то, что Толстой пишет не словами, а текстом. И общим ритмом. Т.е., его надо читать, как партитуру.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 15 comments