Леонид Блехер (leonid_b) wrote,
Леонид Блехер
leonid_b

Импресьён, без претензий

Сколько ехал из Москвы в Ростов и из Ростова в Москву, столько читал запоем "Волчий зал" Хилари Мантел, в переводе Е.Доброхотовой-Майковой и М.Клеветенко. АСТ, 2011.

1. Сам роман - о Томасе Кромвеле. Персонаж известный, в любой истории Англии без него никак, и в любой истории английского Возрождения и реформации тем более. И тем более в любой фильме или книге, от "Человека на все времена" до развесёлых "Тюдоров". И везде Томас Кромвель - хитроловкий слуга своего хозяина, беспринципный и своекорыстный, как последний итальянец, меч неправедного дела.

2. Роман Мантел - совсем другое дело. Она не делает вида, что герой ей изначально понятен: напротив, она весь роман прорывается через клубящийся туман веков, представлений, слов, действий - к пониманию. И через него - к адекватному высокохудожественному описанию того, что за человек был Томас Кромвель, и как он думал, решал, действовал и жил.

3. Конечно, это невозможно. Эту задачу решить невозможно. На как же много ей удалось!

4. Роман начинается с того, как Томас Кромвель, сын полувменяемого алкоголика-кузнеца, избитый им до полусмерти (собственно, не убитый своим отцом только по случайности) сбегает из дома и отправляется шастать по Европе. Ему было около 15 лет. А заканчивается роман тем, как Томас Кромвель отправляет на плаху Томаса Мора, т.е., через 35 лет. За несколько лет до своей собственной гибели на той же плахе. Т.е., течение романа - 35 лет жизни героя. И, что не менее важно, 35 лет английского Возрождения - тюдоровской эпохи.

5. Её не было ни до, ни после, такой эпохи. Она непонятна и невозможна при взгляде и ещё из 14-го века, и уже из 18-го. Действия людей того времени, гигантов, иначе не скажешь, ещё можно было бы понять, описать - но сами эти люди непонятны и даже непонимаемы, вот в чём штука! И Хантел ясно и чётко, с большим знанием дела и никак не выделываясь, показывает, насколько же они непонятны.

6. Это, граждане, отличная английская работа, с их тысячелетним опытом в написании исторических романов. Нам, с нашим практически единственным в этом жанре "Князем Серебряным", до них вообще никогда не дотянуться. У нас для этого уже нет ни языка, ни понятий, ни традиций, ни смыслов. Ни ощущения общей с предками реальности.

7. Перевод Кати Доброхотовой-Майковой и Марины Клеветенко конгениален роману. Он полностью удовлетворяет критерию Владимира Муравьёва: хороший перевод читается одновременно как написанный на хорошем русском языке, но при этом чувствуется, что автор - не русский.  Я просто не представляю, как это можно было написать так, чтобы физически ощущалось, как ветер времени развеивает вековой туман и всё становится видно, как на картинах того же Гольбейна, но потом снова всё скрывается, и только что совершенно ясная картина покрывается кракелюрами и доносятся только отдельные слова...

8. Ох, зараза. Написал и вспомнил, как там описано, как Ганс Гольбейн рисует портрет героя. Гольбейн силится понять и запечатлеть суть человека, который только формально является его современником. Мантел через без малого 500 лет с невероятным напряжением ловит и ловит их мысли и слова при взгляде на этот портрет. А переводчицы, отнесённые на несколько культур и цивилизаций, осторожно, но твёрдо, выкладывают нашими кириллическими словами этот отзвук взмаха кисти...
И у всех получается!

9. Видите? У меня ничего не выходит, кроме паршивых красивостей и всхлипов. Повбывав бы, если бы не строжайший запрет. А у этих трёх прекрасных дам, Хелен, Кати и Марины, получился текст, за который Букера дать не зазорно и получить не стыдно.
Впрочем, одна из них уже и получила.

Как же так получается, граждане, что у нас русским литературным языком владеют только переводчики и писатели non-fiction? Что ли потому, что и тем и другим ничего придумывать не надо, а только открывать да адекватно описывать?

Но это уже совсем другая история.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 30 comments